Спасение в авиакатастрофе: Чудо, о котором не хотелось бы вспоминать

Кирилл Бабаев не дает интервью и предпочитает не общаться с журналистами на личные темы. Он один из тех, кто выжил в авиакатастрофе в Шереметьеве два года назад. Тогда авиалайнер Sukhoi Superjet 100-95B авиакомпании «Аэрофлот», выполнявший плановый рейс из Москвы в Мурманск, по техническим причинам вынужден был вернуться в аэропорт вылета, но в результате жесткой посадки загорелся и частично сгорел. Все, кто были в хвостовой части самолета, погибли — 40 пассажиров и один член экипажа. Из 78 находившихся на борту человек выжили 37.

Для спасшегося Кирилла тема эта — табу, во всяком случае, сейчас, когда расследование официально еще не завершено, и каждое публичное заявление об этом может теоретически повлиять на процесс или же просто нанести обиду кому-то, кто к этому событию причастен. Однако для «Журнала» Кирилл  все же сделал исключение при условии, что наше издание не будет выдумывать сенсаций и скандалов на ровном месте, а лишь напомнит о трагедии в день ее второй годовщины. Мы подчиняемся этой просьбе и заранее предупреждаем, что данный материал не содержит никаких громких разоблачений, а описывает уникальный жизненный опыт человека, выжившего в авиакатастрофе при случайных стечениях обстоятельств.

  • Кирилл, представляю, сколько раз тебе пришлось это рассказывать, но все же, расскажи еще раз, что с тобой произошло в тот день?

— В тот день я из Хабаровска летел в свою рабочую командировку в Мурманск, я адвокатом работаю, у меня там клиент находился. Летаю я... летал я тогда часто (после этого случая, конечно же, все изменилось). Все стандартно, все скомкано и сумбурно: прилет, быстрая пересадка в Москве на самолет до Мурманска и полетели. Ничего не предвещало беды. После набора высоты, как я понимаю, в нас ударила молния: самолет вздрогнул, и в иллюминаторах по правой стороне была видна вспышка от молнии. После этого самолет стал вести себя, по моим ощущениям, нетипично в плане управления: стал какие-то резкие движения совершать, сказали, что мы возвращаемся в Москву по технической неисправности.

  • Перед посадкой была какая-то экстренная ситуация? Маски выпадали, какие-то особые предупреждения от членов экипажа были?

— Нет, до самой-то посадки ничего не происходило такого экстраординарного. Стюардесса сказала, что по техническим причинам мы возвращаемся в Москву. Единственное что, по моим ощущениям, самолет вел себя как-то не так: не знаю, как правильно это описать, исчезла плавность движения при рулении, то есть он стал совершать более резкие движения.

  • Было страшно в тот момент?

— Нет, страшно не было.

  • А когда стало страшно?

— После второго касания самолет стал заваливаться на бок, его начинает боком волочить по «взлетке» и видно в иллюминаторе эту дорожку керосина, которая тянется и горит за самолетом – и в этот момент мысли в голове: «Если он сейчас взорвется, то всё...»

  • А первое касание? На видео с камер наблюдений видно, каким жестким был первый удар, как это ощущалось изнутри? Вас подкинуло, багажные полки открылись, вещи попадали?

— Ну как, прям как жесткий удар. Про вещи я уже даже и не помню, возможно, даже не обратил внимания. Я просто вцепился в подлокотники: «Что происходит?!». На втором ударе у нас загорелся двигатель, то есть это было видно в иллюминатор – такие красные всполохи...

  • Ты у окна сидел?

— Нет, я сидел не у окна, но иллюминатор мне было хорошо видно. Вообще изначально у меня билет был на 13-й ряд, и я просил посадить в хвост – предпочитаю летать в хвосте. Думал, неполный самолет будет и в хвосте можно будет на две или три сидушки развалиться и спокойно поспать эти два с половиной часа полета. Когда подошел на стойку регистрации и попросил поменять билет в хвостовую часть, мне сказали, что рейс почти полный, свободных мест, как вы хотите, не будет, именно чтоб два или три сидения пустых рядом. Но, так как я летал тогда часто, у меня была карта лояльности, и, соответственно, меня пересадили на места «space +», где места для ног побольше, а это поближе – 6-й ряд, то есть это фактически прям перед бизнес-классом.

  • — То есть это случайность, что ты оказался в 6-м ряду? Ты об этом никого специально не просил?

— Чтоб меня пересадили именно на 6-ой ряд, я не просил.

  • Как эвакуация происходила?

— Я бы назвал это «три шага»: я отстегнулся, раз шаг, два шаг, третий – я уже на выходе, вниз по эвакуационному трапу и бегом от самолета. Я даже где-то там успел дыма вдохнуть, потому что потом были неприятные ощущения.

  • — Была информация, что люди не успели вовремя покинуть самолет, так как кто-то в проходе стал снимать с багажных полок свои вещи, это действительно было?

— Так, ну чтоб понятно было, я из самолета вышел в рубашке в штанах и только с телефоном – это все, что у меня было в руках. Все остальное у меня лежало на багажной полке в небольшой сумке, портфель у меня с собой был. Наверное, инстинктивно я пытался, как только встал, тут же схватить его, потому что я понимаю, что вот она здесь, там все мои документы. Но просто нет возможности у тебя вытащить этот багаж, то есть ты, конечно, руку можешь протянуть, но тебя тут же масса людей сносит, и инстинкт у тебя срабатывает, что надо двигаться вперед.

  • Все, кто находился с 11-го по 20-й ряд, погибли. Ты находился на 6-м ряду. За тобой еще были люди, которые успели спастись. Были вообще препятствия на пути к выходу?

— Нет. Я когда обернулся назад ближе к выходу, там салон уже был задымлен, то есть не видно было, что происходит: снимает кто-то багаж или не снимает, я не могу этого сказать, потому что этого не видно было. Мужчина и женщина, которые передо мной выходили, у них не было багажа. Я помню даже, что какой-то мужик без ботинок был, то есть он их не успел обуть, он тут же выбежал в одних носках.

  • — А когда ты вышел из самолета, что ты увидел, что было снаружи?

— Здание аэропорта, я бегу к нему, останавливаюсь на первом зеленом пяточке, там где трава, думаю, вот уже безопасное место. Нам навстречу бежит сотрудник Шереметьево и кричит «Бегите дальше, самолет может взорваться, вы еще близко к нему!» Я оборачиваюсь: да, действительно – вот он, недалеко, и бегом дальше. Экстренные службы подъехали, но как быстро и в каком порядке тяжело сказать, потому что у тебя только одна картинка перед глазами – это самолет, который полыхает, а то, что там происходит рядом вокруг, на это даже как-то не обращаешь внимания и не запоминаешь. Я, давай, быстро звонить маме, что я жив-здоров, и до жены дозваниваться, что со мной все в порядке.

  • Когда к тебе пришло осознание того, что в самолете погибли люди?

— В один из моментов с какой-то женщиной разговаривали, она все переживала, что в зале ожидания, где нас собрали, мало людей. Еще подумали, что аварийные трапы, они же в разные стороны открылись, а там внимания не обращаешь, кто куда бежит... Ну, мало людей, мало людей – возможно, кто-то находится в другом месте, всё. Нас следствие опросило, это уже, наверное, часов 12 ночи было, когда мы закончили. Меня друзья, которые в Москве живут, встречали в аэропорту. Мы сели в машину, поехали, мне позвонил товарищ из Хабаровска и сказал, что погибло больше половины самолета. Я говорю: «Да ладно, ты брось!». А в новостях же обновляется в ленте, что погибли сначала 7, потом 11, потом 13,15 и где-то на какой-то цифре до 20 человек новости, вроде как, приостановились и всё, а тут мне говорят, что больше половины. И так как ты на стрессе, на этом адреналине, спать-то невозможно и где-то в 3 часа ночи объявили уже официальное количество погибших, и до меня дошло, что так много погибших, и посчастливилось мне быть в числе выживших. Я думал, что выживших больше, просто они эвакуировались через другие выходы, непонятно же было, что с хвостовой частью: ну да, она горит, но там-то тоже есть аварийные выходы – может быть, там тоже выходили. По-моему, я видел, как пилот выходил уже не через аварийный трап – у них там какое-то специальное окно в кабине – это, наверное, последний, кто вышел из самолета, мне кажется.

  • — Интересно еще, как развивались события после катастрофы?

— В последующие три дня – это массированная атака от журналистов: дайте интервью, давайте мы подъедем. Я, возможно, по телефону кратенько что-то давал, не больше. Просто не хочется опять это переживать даже в мыслях. Да, с кем-то я по телефону разговаривал, но от всего остального отказался.

  • Прессовали?

— Ну да, настойчиво. Писали и в контакте, и всем моим друзьям в контакте. Причем, я так понимаю, что где-то произошла ошибка, посчитали, что я умерший, потому что они стали писать: «Расскажите, каким он был?»

  • Это, наверное, из-за того, что тебе поменяли место перед полетом?

— Нет, списки выживших и погибших публиковались еще ночью, и ошибок в них не было.

  • — Ты поехал в Мурманск потом?

— А как? У меня документов нет никаких. У меня сгорел паспорт, удостоверение, оно мне необходимо было в любом случае в Мурманске. Повезло, что знакомая летела из Хабаровска в Москву, она на следующий же день привезла мне загранпаспорт, то есть мне не пришлось получать эту справку временную об утере паспорта, у меня была «загранка», я по ней поменял билет обратный, и обратно я полетел «Россией». Это, конечно, дочка «Аэрофлота», но все-таки...

  • — Подожди, то есть ты после авиакатастрофы сел спокойно в самолет?..

— Ну, я не спокойно сел. Меня всего трясло. Я поймал стюарда, объяснил ему всю ситуацию. Он спрашивает: «Что я могу сделать?» Я говорю: «Не знаю, тащи какой-нибудь крепкий алкоголь, потому что мне, наверное, нужно напиться до беспамятства, чтобы не вырваться сейчас из самолета, пока посадка не закончилась».

  • И ты напился?

— Ну, там много не надо было. Меня просто выключило, и я пришел в себя, когда мы в Хабаровске уже остановились. Меня растолкали, сказали: «Всё, вы можете выходить».

  • Это сколько дней прошло?

— 5-го, получается, была катастрофа. 8-го числа я был уже в Хабаровске. Вылетал я 7-го в ночь, то есть через 2 дня. А потому что был шанс не улететь вообще из Москвы, задержаться там, ну не знаю, на месяц, а может быть и дольше – просто страшно было бы сесть в самолет. А тогда я еще до конца как-то не соображал. Прям окончательное понимание всей ситуации, все страхи, вот это всё – оно навалилось где-то недели через две.

  • Сейчас ты боишься летать?

— Ну, я стараюсь летать поменьше. Сейчас коронавирус, спасибо, все отпуска отменились, я сижу в Москве, мне никуда не надо лететь, мне спокойно. После катастрофы были куплены билеты в отпуск, лететь пришлось. Да, это было страшно, турбулентность, вжимаешься в кресло, сидишь весь мокрый от ужаса. Но билет куплен на всю семью, надо лететь, вариантов ноль.

  • — А ты можешь описать это чувство страха?

— Как-то это все отразилось следующим образом: говорят, взлет и посадка – это самые опасные моменты, что чаще всего авиакатастрофы происходят именно в эти моменты. Для меня взлет и посадка – нет, я их не боюсь, даже учитывая что произошло. Турбулентность – мне кажется, что самолет сейчас развалится. И всё, я с этим ничего не могу поделать, это панический ужас, что он сейчас развалится.

  • Было желание наладить контакт с теми, кто выжил?

— Нет, у меня желания устанавливать контакт не было, потому что из Хабаровска, во-первых, я один – там большей частью были жители Мурманска, может быть, они сплотились. У нас есть небольшая рабочая группа, в ней не так уж и много людей, но там именно юридические моменты, не больше. Ни в какую полемику я там не вступаю, никаких отношений не поддерживаю. Каждый же переживает по-своему случившееся. Мне проще, наверное, как-то в себе закрыться по этому поводу. Только это не помогло, пришлось ходить к психологу, у меня панические атаки начались, причем спонтанно ночью я просыпаюсь мокрый, как будто задыхаюсь, и тоже всего трясет.

  • Какое у тебя отношение к пилоту, которого сейчас обвиняют в этой трагедии?

— Тут, наверное, не вина пилота, а вина всех пилотов, что они соглашаются работать и летать на самолетах, на которых они не прошли должного обучения. Насколько я знаю, что только после произошедшего не только «Аэрофлот», но и другие авиакомпании стали учить их, как сажать самолет в режиме «direct mode» – полного ручного управления. Производитель: почему после удара молнии все это вырубилось. Сам аэропорт Шереметьево: их же уведомили, что самолет идет на посадку, у него аварийная ситуация – почему полосу не залили пеной. Количество пожарных расчетов, которые приехали – их тоже изначально было мало и тушение, по-моему, производилось водой и только в последующем – пеной. Не знаю, это совокупность, наверное, вины. Вина пилота, по моему мнению, только в том, что они соглашаются летать, не пройдя полного обучения. Он нас посадил. Что могло бы произойти, если бы он ушел на второй круг, или, как говорят, если бы он полетел в Мурманск, возможно, все могло закончиться куда как хуже.

Добавлю с профессиональной точки зрения, проще обвинить пилота, чем авиакомпании признать вину. Это уже, соответственно, другие суммы выплат по ущербу, и иски, обращенные напрямую к авиакомпаниям. Ну и репутационный удар, который отразится, в том числе, на стоимости акций – это и финансовые потери для авиакомпаний. То есть компенсации в данном случае – это лишь незначительная финансовая потеря для нее, потому что пассажиры застрахованы, застрахованы не только в России, но и международными страховыми агентствами. Это совокупность вины. Тут если раскручивать, то надо все стороны объективно рассматривать: начиная с производителя – как с иностранного, так и с отечественного, аэропорта, авиаперевозчика – всех. Будь мы в стране с более развитым претензионным правом, если это так можно назвать, наподобие Америки, то в аэропорту, когда мы выходили уже после всего случившего, нас бы не журналисты встречали, а адвокаты: «Подписывайте с нами соглашение, мы сейчас засудим всех». И подавали бы иски конкретно ко всем: на аэропорт, на производителя запчастей, на окончательного производителя, на авиаперевозчика, на диспетчера – да вообще просто на всех.

  • — Ты считаешь, что это было бы правильно?

— Тогда, я думаю, была бы более объективная картина, было бы окончательно в конце концов ясно, кто виноват. В данном случае финансовая мотивация, она будет самая сильная мотивация. Не посадить в тюрьму, нет, а наказать именно деньгами.

 

  • Твою жизнь это событие как-то изменило?

— Да кардинально изменило. Я же говорю, до этого я часто мотался по командировкам. Мог спокойно месяц, два даже там провести. Например, нет обратных билетов, или они очень дорогие: «Алло, я заеду к друзьям в Москву или в Питер, задержусь, я не могу прилететь домой, потому что билет стоит 120 тысяч в одну сторону, вместо стандартных 16 тысяч: приходится либо бизнес-класс брать, либо нет билетов в эконом. После этого я понял, что нет, семья важнее, надо с ними проводить больше времени, у меня дочь подрастает, собака завелась. Пересмотрел полностью свою работу: раньше если у меня было уголовное право, основной вид деятельности – именно уголовные дела, то сейчас – в основном гражданские и никак не связаны с дальними командировками. Ну и переезд в Москву. У меня все друзья сюда переехали, и работу мне здесь предложили, и в целом надо было как-то поменять свою жизнь.

  • Ощущение чуда есть?

— Да, ну конечно, есть. Только я не могу его как-то объяснить словами. Когда меня друзья встречали в Москве после всего произошедшего в аэропорту, там товарищ сразу задал вопрос: «Правда что в подающем самолете атеистов нет?» Я говорю: «Знаешь, у меня мыслей о боге вообще не было в этот момент и жизнь перед глазами не промелькнула». Конкретно одна мысль: «Либо всё, либо я сейчас успею выйти!» Рука уже на поясе, хотя самолет еще не остановился.

  • Но если сейчас тебе куда-то надо будет полететь, ты полетишь? Ты не будешь менять билет на поезд или автобус?

— Если это будет «Superjet», то я точно поменяю билет. Мы просто обсуждали, что вот если ты, предположим, покупаешь билет, у тебя «Airbus» или «Boeing», и тут говорят: «Произошла замена рейса, и вы полетите на Суперджете». Я скажу: «Нет, я никуда не полечу, всё, до свидания!»

 

 

Автор: Олег Галикаев

Подпишитесь на нас в соцсетях

VK



Комментарии

ОтменитьДобавить комментарий